УЧЕНИЕ О ФОРМАЦИИ – МЕТОДОЛОГИЧЕСКИ ОШИБОЧНЫЙ КОНСТРУКТ НАУКИ

Вероятно, Герберт Уэллс был более честным и порядочным человеком, чем мыслители изощренного экономического ума, объяснявшие хозяйствующего человека, когда писал: «Возможно, некий проблеск надежды содержался в словах, которые сейчас овладевают умами. Эти слова – «массовое потребление» или, если выразиться по-другому, «общественные расходы». Число отдельных покупателей снижается, но нет никаких причин, препятствующих тому, чтобы в таких сферах, как жилье, транспорт, научные исследования, сельское хозяйство, добывающая промышленность, образование и даже досуг, общество в целом взяло на себя расходы и разработало методы найма свободной рабочей силы и покупки неиспользуемых материальных ресурсов. Возможно, мы скоро вступим в эпоху, которая создаст новый мир удивительной красоты»[1], – да, так наивно и вдохновенно рассуждал Герберт Уэллс об экономическом исходе мировых цивилизаций.

Тщетная надежда на то, что человечество от истории пороков и кипящих страстей перейдет к одухотворенному благоденствию – плод романтического воображения, впрочем, история тем и определяется, одухотворено ли человечество или погрязло в сатанинской пляске, но сейчас разговор не об этом: после 20-х годов прошлого столетия, когда Уэллс писал эти строки, пролетел еще один век, и миллиарды умов и деятелей, поглощенные общемировыми проектами социалистического или либерально-эгоистического толка, обладавшие грандиозными теориями экономического прогресса пришли просто в недоумение, более не загадывая, что там впереди, а пытаясь попросту объяснить, кто мы, и куда мы идем? Однако, чтобы принять верное решение, надо знать, где мы находится и что нас окружает, тогда найдутся ответы на иные вопросы.

Причем первый проект (социалистический) сумел продержать и реализовать собственную идеологическую парадигму на протяжении 100 лет (в том числе 75 из них – прямая практика социалистического строительства и краха), второй (либерально-эгоистический), растратив полвека на словопрения с первым, приказал долго жить уже через 25 лет после фиктивной победы, показав полную неспособность противостоять не каким-то серьезным вызовам и угрозам безопасности, а элементарной инфекции.

Оказалось, что все фантазии о глобальном экономическом объединения ради потребительских мечтаний эгоистического индивида, впрочем, как и большинство иных конвенциональных международных актов, к жизненной реальности имеют такое же отношение, как сказки Перро и братьев Гримм, а также мистификации Гофмана, пожалуй, в таком случае, действительно, фантастика Уэллса куда честней, так как исходит из природы человека, проявляющейся во всей ее полноте в необычных обстоятельствах, тогда как объяснение реальности в социальных науках исходило из наличия каких-то надуманных существ, на самом деле, никогда не существовавших.

Но проблематизация состоит вовсе не в этом. Если отказ от социалистического проекта хотя бы как-то был обоснован поворотом к потребностям человека вместо гигантских и, порой, вовсе ненужных проектов переустройства земного пространства, то обрушившийся глобалистский проект вовсе показал, что нет ни теории, ни каких-либо пригодных подходов, чтобы объяснить происходящее (ни прогресса, ни застоя, лишь одни непредсказуемые случайности), и понять далее, что же делать прямо сейчас?

Причем, невзирая на всю критику и скепсис, в умы человечества плотно вторглось и утвердилось в качестве объясняющей все и вся в социуме учение о формации, его с удовольствием используют и апологеты марксизма и его ненавистники, оно звучало и на коммунистических съездах и на ныне популярных дебатов публики разного возраста и эрудиции. Его догматизировали классики коммунистического учения: «Определенная ступень, стадия в развитии чего-нибудь; тип, структура чего-нибудь (напр. общества), присущие данной ступени, стадии развития (научн.). «…Маркс… впервые поставил социологию на научную почву, установив понятие общественно-экономической формации, как совокупности данных производственных отношений, установив, что развитие таких формаций есть естественно-исторический процесс», так в словаре Д. Н. Ушакова определялось это учение по В. И. Ленину[2]; и поныне это учение живет и здравствует[3].

Бесспорным при этом является догмат, что современное экономическое мироустройство основано на капиталистической формации, а другую, естественно, лучшую, не придумали и не придумают. Кстати сказать, капиталистическую формацию также придумали. Вот теперь можно перейти к доказательствам этого утверждения, то есть к опровержению формационного учения не по принципу, а по содержанию, так как существование формации как типа можно и не оспаривать, а формационное движение вызывает много сомнений.

Начнем с классиков. Принципиальное утверждение звучало таким образом: «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением этого – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции»[4]. Вот уже бы поспорить, что в собственности самой по себе нет никакого противоречия, а противоречия есть между людьми, но, понятно, что Маркс говорит о классовом противоречии, хотя для объективного анализа надо было брать все социальные группировки, а не только производительную экономическую группу и ее присваивающего антипода, учитывать, что классы предыдущей формации при переходе к последующей не исчезают (рабовладение существует тысячелетиями, и никак его искоренить не удалось, более того, дай могущественным людям волю, они тут же воспользовались бы выгодными условиями такого способа производства – это состояние переживает любой внучек на бабушкиной грядке), наконец, вовсе не ясно, а в чем же заключается развитие – видимо, в том, что мироед-помещик кормил крепостных крестьян из своих запасников во время голода, а вежливый капиталист выбрасывает их тысячами на улицу, чтобы сохранить норму прибыли?

Примем логические условия Маркса, пусть основа смены формаций – противоречие между развитыми производительными силами и сдерживающими их производственными отношениями. Вот каким образом Фридрих Энгельс обосновывает переход от племенной общинной к рабовладельческой формации: «Увеличение производства во всех отраслях – в скотоводстве и земледелии, домашнем ремесле – сделало рабочую силу человека способной производить большее количество продуктов, чем это было необходимо для поддержания ее. Вместе с тем оно увеличивало ежедневное количество труда, выпадавшее на долю каждого члена рода, домашней общины или отдельной семьи. Привлечение новых рабочих сил стало желательным. Война доставляла их: военнопленных стали обращать в рабов»[5]. Просто и доступно, а главное – не верно. Элементарное здравомыслие и житейская мудрость подсказывают, что не надо производить столько, сколько не возможно будет потребить, разве что не оставляя запасы на непредвиденные случаи или для последующего обмена (что, впрочем, не так уж много), но, как правило, в каждом семействе найдутся умельцы которые полностью обеспечат ее всем необходимым на бытовом уровне, учитывая при том, какой был ранее, тысячелетия тому назад, пасторальный образ жизни. Мало того, что лишний продукт не надо было производить, его с лихвой давала природа, а человек не может создать более, чем в ней имеется – таков уж закон сохранения материи – и всегда преобразует только ее дары.

Во-вторых, откуда излишки, если природные катаклизмы и невозможность консервации зачастую приводили к тому, что еле-еле удавалось свести концы с концами до следующего урожая, доказательств повального голода из истории человечества приводить не будем – это общеизвестные факты.

В-третьих, вот что уж точно удивляет, видимо, архаичный гуманизм приводил и до сих пор приводит к тому, что порабощение пришло на смену бессмысленному убийству пленников, правда, ужасающая история ХХ столетия полностью опровергла слова Энгельса. Стоит вдуматься, пленников стали обращать в рабов, так как семьи и общины не справлялись с ведением хозяйства, которое нужно им было для того, чтобы производить излишки, которые им не были нужны или нужны для того, чтобы содержать пленников-рабов??? А зачем же тогда воевать, это глупо, подвергать себя опасности и гибнуть, хотя можно просто было пригласить соседей в гости, вместе потрудиться и разделить трапезу и одарить помощников! Замечательно, что на этом утверждении человечество полтора столетия строило свои взаимоотношения!!!

Приведенная часть текста Энгельса – вопрос интерпретаций, поэтому к нему можно отнестись с умилительным сарказмом, но вот тот удар, какой нанесли по данному утверждению сами основоположники марксизма, видимо, никто вместо них предположить не мог. Вот о чем речь: «Первая форма собственности – это племенная собственность. Она соответствует неразвитой стадии производства, когда люди живут охотой и рыболовством, скотоводством, или самое большее – земледелием. В последнем случае она предполагает огромную массу еще не освоенной земли. На этой стадии разделение труда развито еще очень слабо и ограничивается дальнейшим расширением существующего в семье естественным образом возникшего разделения труда»[6]. Что и следовало доказать! Ничего при этом век от века не менялось и до сих пор не изменилось при ведении садоводства и огородничества, фермерства и колхоза, ничего не развивалось и не рвалось за пределы приданной такому хозяйству формы человеческих взаимоотношений, никакие новые производственные отношения при этом не возникали, а споры и бытовые неурядицы между соработниками вряд ли можно назвать элементами классовой борьбы.

Далее, следуя по тексту приведенного отрывка из «Немецкой идеологии», Маркс и Энгельс приводят ошеломляющий повод для перехода от племенной собственности к античной общинной и государственной собственности, лозунг звучит: «От огорода – в город!», причем делают это, вовсе уклоняясь от характеристики производительных сил такого этапа хозяйствования, там больше рассуждений, какие Рим награбил себе богатства в собственность и как безрассудно их распределил, а затем растратил. Возникает вопрос: а формация возникла вследствие чего? Явно, что производительные силы на нее никаким образом не повлияли, а если повлияли, то незначительно.

В дальнейшем изложении классики опровергли сами себя окончательно: при феодальной собственности лозунг стал звучать: «От города – к деревне...» (правда, Итальянские торговые республики этого не послушались, богатели за счет торговли и зарождающегося банковского дела, хотя не исключено, что часть доходов вкладывали в землю[7]; Ганзейский союз не вписывается в схему, где 50 % населения – наемные работники[8], но стоит ли на этих торговцев обращать внимание, если они не соответствуют прогрессивной линию смены формаций?), при этом сами же авторы подчеркивают, что земледелие пришло в упадок, промышленность, из-за отсутствия сбыта, захирела, торговля замерла или была насильственно прервана; далее – в земледелии господствует парцеллярная обработка земли, присутствует домашняя промышленность самих крестьян, внутри отдельных ремесел вовсе не существует разделения труда, а между отдельными из них оно очень слабое. Как же так, опять формация сменилась, а производительные силы захирели? Может быть они вовсе ничего не значат, чтобы такая смена произошла?

Кстати сказать, хотелось бы обратить внимание о состоянии и развитии производительных сил при рабовладении и феодализме[9]:

• 5000 до н.э. – переход к земледелию и скотоводству приводит к большему разделению труда, расцвет ремесла и торговли, появление «денег»;
• 4000 до н.э. – на Ближнем Востоке – оборонительные стены с башнями из камня или сырца, каменные храмы, водопроводные туннели, круглые и прямоугольные сырцовые на каменных основаниях жилые дома с центральными внутренними дворами, небольшое полуподземное святилище, рельефы, скульптура, в Европе – переход от мотыжного земледелия к плужному;
• 3700 до н.э. – отливание изделий из меди, серебра и золота в Египте в плавильных печах с воздуходувкой,
• 3300 до н.э. – Шумерская городская культура в Южной Месопотамии: интенсивное строительство городов с дворцами и храмами; керамические изделия, скульптуры, пиктографическое письмо, земледелие и скотоводство;
• 2500 до н.э. – развитая городская архитектура и кирпичное домостроительство;
• 1686 до н.э. – ленные отношения наместников в Фивах с гиксосами – стоит заметить, что ни о каком феодализме еще речи и в помине нет!
• 36 до н.э. – построен 708-метровый туннель между Неаполем и Путеолами для Виа Фламина (используется и поныне)!
• 41 н.э. – в правление имп. Клавдия завершено строительство самого большого акведука в Риме (7000 тыс. м³ воды ежесуточно); «тысячи городов были обустроены многокилометровыми акведуками (их величественные руины и по сей день поражают нас), соединялись друг с другом прекрасными дорогами. Возделанные поля раскидывались повсюду»[10], расцвет искусств, литературы, кулинарии и моды в одежде, истории наук и географических открытий, – так описывает этот период Герберт Уэллс;
• 104 н.э. – построен мост через Дунай – 1070 м., длина пролета – 60 м., покоится на 20 опорах;
• 971 н.э. – создание оросительных систем в Иране (к классическим феодальным государствам не относится).

Чем же может блеснуть феодальная формация, какими достижениями в развитии производительных сил? Видимо тем, что в 1381 году в Нюрнберге изобретен педальный ткацкий станок, а в Китае в 1485 году введен денежный откуп от трудовой повинности для мастеровых, а в 17 веке появляется профессия инженера, – и все из величайших достижений?[11] Вообще говоря, складывается впечатление, что архаичный и античный человек жил в природе, и она щедро одаривала его мудростью и ошеломляющими изобретениями, а средневековый усердно учился, чтобы природу обуздать, в чем изрядно преуспеет в недалеком будущем, правда, больше искалечил окружающую среду и себя, чем достиг желаемого благосостояния и комфорта.

Вот что Энгельс пишет по этому поводу:

«Средневековое общество: Мелкое индивидуальное производство. Средства производства предназначены для индивидуального употребления и потому примитивно неуклюжи, мелки, с ничтожным действием. Производство с целью непосредственного потребления продуктов самим ли производителем или его феодальным господином. Лишь там, где оказывается излишек производства над непосредственным потреблением, этот излишек поступает в обмен: следовательно, товарное производство находится лишь в процессе возникновения; но оно уже и в это время включает в себе в зародыше анархию общественного производства.

II. Капиталистическая революция. Переворот в промышленности, совершающийся сначала посредством простой кооперации и мануфактуры. Концентрация разбросанных до сих пор средств производства в больших мастерских и превращение их этим путем из индивидуальных средств производства в общественные, – превращение, в общем и целом не коснувшееся формы обмена. Производство становится общественным актом; обмен же, а с ним и присвоение продуктов остаются индивидуальными актами.

а) Отделение производителя от средств производства. Обречение рабочего на пожизненный наемный труд. Противоположность между пролетариатом и буржуазией.

б) Противоречие между общественной организацией на каждой отдельной фабрике и общественной анархией в производстве в целом.

в) С одной стороны – усовершенствование машин, обратившееся благодаря конкуренции в принудительный закон для каждого отдельного фабриканта и означающее в то же время постоянно усиливающееся вытеснение из фабрик рабочих...

г) Буржуазия становится излишним классом; все ее функции выполняются теперь наемными служащими. Правда, неурядица произошла с этим закономерным переходом, оказывается, что в 1349 году стало формироваться «рабочее законодательство» в Англии, когда ордонансом Эдуарда III было предписано работать за плату, существовавшую до эпидемии чумы[12], то есть капиталистические отношения были до начала эры капитализма, ведь промышленная революция началась лишь в 1760 году[13];

III. Пролетарская революция: разрешение противоречий, пролетариат берет общественную власть и обращает силою этой власти ускользающие из рук буржуазии общественные средства производства в собственность всего общества»[14].

Колоссально! Действительно, пролетариат схватил все средства производства и отдал их тому, кто уже давно владел ими якобы от лица буржуазии – наемным служащим капитала, управленческой технократии и политической бюрократии национального или наднационального уровня; и никакие ранее называемые классиками марксизма классовые противоречия снятыми не оказались, так как в столкновение пришли интересы не труда и капитала, а национальной и глобалистской бюрократии, сначала вылившиеся в борьбу за мировое господство наций и государств, породившие все ужасы ХХ века, а затем в спор о том, атлантическая или евро-бюрократия будет определять всеобщее производство и потребление по заранее обдуманному плану, что вызвало бурное противостояние со стороны Китая, России, Ирана, латиноамериканских стран и ряда других.

Должна быть последовательная логическая схема в рассуждениях: если формационное изменение произошло с первого (средневекового) этапа на второй (капиталистический) вследствие промышленной революции, то заданное единство критерия перехода от одного типа общественного производства к другому нарушается при переходе со второго на третий этап, так как во время социалистического переустройства мира (с 1917 года) никакого технологического переворота не было; получается, что формации поменялись по желанию Энгельса, то есть ему самому пришлось отступиться от им же установленных закономерностей? Хотя нет, ошибаюсь, ведь до 1917 года уже прошло 4 новых технологических уклада (промышленная революция – эпоха пара – эпоха стали – эпоха нефти), а пролетарской революции так и не было, а после того – еще три технологических уклада (научно-техническая революция (эра компьютеров и телекоммуникаций) – нанотехнологии – эпоха метакогнитивных технологий, новой антропологии)[15], один из которых не завершен, при этом т.н. буржуазная контрреволюция свершилась в России и странах социалистического лагеря, хотя этот общественный процесс подлежит более глубокому анализу, чем штампы XIX века. Да разве в этом вопрос? Технологические уклады и вовсе не повлияли на уход или появление каких-либо формаций, такой закономерности нет.

Верно отмечал А. А. Зиновьев: «Типы человеческих объединений (включая общества) и уровни их социальной эволюции определяются не отдельными достижениями в той или иной сфере (в науке, технике, экономике, культуре и т. д.), а типами и уровнями социальной организации этих объединений. Эти компоненты по отдельности и их единый комплекс складываются, функционируют и эволюционируют по своим особым объективным законам, которые не определяются ни ветряными и паровыми мельницами, ни автомобилями и самолетами, ни атомными бомбами, ни компьютерами, ни генной инженерией и т. д. Не было и нет какого-то автомобильного, самолетного, электрического, телевизионного, ракетного, картофельного, кукурузного, джинсового, наркотикового и т. п. типа социальной организации обществ»[16].

Если такая неразбериха прослеживается с анализом средств производства при переходе от одной формации к другой (лишь единожды их бурное развитие коррелирует с изменением характера взаимоотношений между производителями и собственниками, присваивающими и распределяющими материальные блага), что же было со второй компонентой производительных сил – с людьми, создателями национального богатства, как же они изменялись? Никак. Природа человека тысячелетиями оставалась и остается та же самая, и все разговоры о росте классового самосознания, о появлении нового человека труда или о европейце, переполненном новыми ценностями, о необыкновенном западоиде и пр. и пр. – все это мифы, все это существует только на словах и на лощенной бумаге, а в реалиях человек всегда думает, говорит и действует одинаково.

Все-таки формации менялись, только эта смена базировалась не на том принципе, как предлагали классики марксизма, так как, очевидно, что суть дела вовсе не в противоречии между производительными силами и производственными отношениями, а в позиционировании людей по отношению к друг другу. Ведь для обоснования противоречия была «выдернута» лишь одна схема социального противостояния – не всегда благоприятные отношения между производящим и присваивающим классом (типизированные и гипертрофированные по своей значимости социальные группы[17]), разве нет противоречий между производителями и торговцами, между сырьевыми монополистами и обрабатывающими фабриками, между банкирами и землевладельцами, между предприятиями одной отрасли и иных, даже смежных и др. Можно еще долго перечислять, и если за критерий смены формаций взять противоречия иного социального типа (например, храмовая недвижимость и принесение жертвы со стороны населения), то получится вовсе иная картина, которая также сама по себе не дает реального описания ситуации, а наложение критериальных схем друг на друга и вовсе запутает ситуацию с объяснением социальных структур и процессов, потому что надо обратиться именно к людским взаимоотношениям, которые изменяли тип хозяйствования.

Не стоит долго останавливаться на переходе от племенного общинного хозяйствования к рабовладению, так как появление последнего вовсе не обусловлено тем, что возникли излишки и возросли затраты времени на ведение хозяйства, а как раз появление рабов, трудящихся за еду, повлекло появление таких излишков. Трудно себе представить, чтобы на такие условия согласился свободный, самодостаточный и обеспеченный индивид, разве что он не благочестивый альтруист, видимо, с отклонениями в психике. Итак, простите, неуемная жадность, окруженная шипами сопутствующих страстей, легла в основу первичной смены формации, а не какое-то там диалектическое противоречие между производительными силами и производственными отношениями.

Эксплуатация раба – достаточно выгодное занятие, исключительно такой тип хозяйствования держался тысячелетиями и продолжает существовать, но зачем же тогда нужен был отказ от них в европейской цивилизации и переход к феодальному укладу? Уэллс дал ряд видимых для него причин: засилье бюрократии, отсутствие свободной духовной активности и организации, которая способствовала бы накоплению, развитию и приложению знаний, нежелание романизировать варварские народы, косность в военном искусстве и прием варваров на службу, римляне превратили религию в свое орудие; науку, литературу и образование они перепоручили заботам рабов, а народ так и не допускали к участию в управлении государством[18], – эти факторы можно оценивать и как отрицательные и как положительные, тем более, действуя вышеназванным образом, империя просуществовала с 753 до н.э. до 525 года н.э. и вдруг на этой политэкономической почве прорастает совершенно новый тип хозяйствования, почему и для чего?

Вот что Освальд Шпенглер косвенным образом говорит о процессах, протекавших в рабовладельческом укладе: «масса благородных металлов и ценных с точки зрения материала произведений искусства, ограниченная в силу естественных причин, была уже далеко не достаточной для покрытия потребности в наличных средствах, так что возник настоящий волчий голод на новые способные принести денежную отдачу тела. И тут взгляд упал на раба, который был еще одним видом тела, только не личностью, но вещью, и потому мог мыслиться в качестве денег. Лишь начиная с этого момента и впредь античный раб оказывается чем-то совершенно небывалым во всей экономической истории. Качества монеты оказываются перенесенными на живые объекты, а тем самым рядом с металлической наличностью регионов, экономически «открытых» грабежами, производимыми наместниками и налоговыми откупщиками, на сцену выступает также и их людская наличность. Развивается в высшей степени своеобразный способ двойной оценки. У раба есть курс, между тем как у земельного участка его нет. Раб служит накоплению значительного наличного имущества, и лишь этим объясняется возникновение колоссальных масс рабов римской эпохи, которое никакой иной потребностью не объяснить. Пока держали лишь столько рабов, сколько требовалось для дела, их количество было незначительным, и оно легко покрывалось за счет военной добычи и долгового рабства …

Их отличие от куда более многочисленных наемных рабочих имело поначалу государственно-правовой, а не экономический характер. Поскольку античная экономика статична, а не динамична и не знает планомерного открытия источников энергии, в римскую эпоху рабов имели не для того, чтобы их эксплуатировать, но их занимали, насколько могли, с тем чтобы содержать в как можно большем количестве. Предпочтительнее считалось иметь высокоценных штучных рабов, обладавших какой-либо квалификацией, потому что при тех же затратах на содержание они представляли более высокую стоимость; их сдавали внаем точно так же, как ссуживали наличные деньги; им давали самостоятельно вести дела, так что они могли делаться богатыми; ими сбивались расценки на свободный труд – все делалось для того, чтоб только покрыть стоимость поддержания этого капитала. Большинство даже невозможно было полностью занять. Они исполняли свое назначение уже тем, что просто имелись в наличии как имевшийся под рукой денежный запас, объем которого не был связан с естественными границами имевшегося тогда в наличии объема золота. А потому, разумеется, потребность в рабах возросла неимоверно, что приводило помимо войн, предпринимавшихся лишь для добычи в форме рабов, еще и к охоте на рабов, которой занимались частные предприниматели вдоль всех берегов Средиземного моря (к чему Рим относился терпимо), а также к новому способу приобретения имущества, когда какой-либо деятель, будучи наместником, высасывал все соки из населения целых областей, после чего продавал его в долговое рабство. На рынке на Делосе за день продавалось, судя по всему, по десять тысяч рабов. Когда Цезарь отправился в Британию, Рим, разочаровавшийся было в связи со скудными золотыми ресурсами у тамошнего народа, скоро утешился надеждой на богатую добычу в виде рабов. Когда, например, при разрушении Коринфа статуи переливали на монету, а горожан отправляли на невольничий рынок, для античного мышления это была одна и та же операция: в том и другом случае телесные предметы превращались в деньги»[19].

Итак, раб выступает в двух ипостасях: и как мускульная производительная сила, и как средство платежа, – как первая – он выгоден, как второй – он затратен, как первая – он угасает день ото дня, да еще войны, болезни и прочие неурядицы влекут ее убывание, а вот как вторая – он поглощает все больше и больше ресурсов, так как его надо размещать, кормить, лечить и пр., если бы мы сказали современным языком, по отношению к нему возникают «социальные обязательства», объем которых со временем просто стал угрожающим миропорядку, и содержать армии нахлебников, которые все прибывали, плодились и размножались, просто стало не выгодно.

Вот и весь фокус трансформации формации из рабовладения в феодализм: лично зависимый от феодала работник хозяйствует сам, но частично расплачивается с господином в денежной, натуральной форме или путем личной отработки за защиту и покровительство, – это в идеале, на деле могли возникать и иные взаимные обязательства, равно как и отказ от ранее принятых, на деле сеньоры вместо покровительства бились между собой и с папскими армиями, пускались в авантюры крестовых походов и войны с еретиками, где-то покровительствовали науке и искусству, где-то бросали и растрачивали ресурсы на инквизиционные процессы или окунались в темную бездну мистики, колдовства и астрологии.

Что же можно утвердить в качестве определяющей характеристики феодализма: «Иерархические отношения собственности, то есть пожалование вассалу феода и осуществление вассалами защиты крестьян в обмен на ренты и различные повинности? Политическая юрисдикция сеньора над крестьянством? Или же наличие крупных земельных владений, где крестьянин определенным образом «принужден» работать (по крайней мере, часть года) в обмен на некую минимальную плату в деньгах, в натуре или в виде права пользоваться землей для выращивания продукции для собственных нужд или на продажу? Очевидно, что здесь возможны любые комбинации»[20]. Объектовая плоскость (землевладение, еще были и городские сообщества) вряд ли имеет столь решающее значение, так как важней: «верное исполнение всех обязанностей, которые принимались в вассальной присяге, что являлось правом на феод»[21], иначе говоря, крайне важна иерархия титулов сверху вниз и непроницаемость сословий – вот решающий признак классического феодализма[22], ибо он определял не только взаимоотношения собственника земли и работника на земельном участке, но и взаимоотношения между собственниками и сослужителями сеньора, между церковной властью, их Католическими Величествами и рыцарскими орденами, цесаревичами, великими князьями и князьями и т. д. Верное утверждение: «Феодальным было государство, в котором, как иногда говорят, право личности заняло место общественного права. Но вернее было бы сказать, что общественное право оказалось несостоятельным и сошло со сцены, и право личности пришло, чтобы заполнить эту пустоту. Общественный долг стал личным обязательством»[23].

Далее для апологетов экономической науки сейчас прозвучит нечто ужасное: оказывается, что феодализм был общественно-юридической, но не общественно-экономической формацией, справедливо заметил Жак Ле Гофф, что «отсутствие понятия денег в средневековье следует соотнести с соответствием не только специфической сферы экономики, но даже экономических положений и теорий, и историки, приписывающие экономическое мышление богословам-схоластам или нищенствующим орденам, в частности францисканцам, впадают в анахронизм. Люди средневековья в большинстве сфер индивидуальной и коллективной жизни вели себя по преимуществу так, что кажутся нам чужаками и вынуждают современного историка рассматривать их труд с точки зрения антропологии»[24]. Да, тогда было хозяйство, но не было экономических отношений в привычном нам смысле слова. Именно этот протяженный период времени касался поисков источников средств легитимации власти, но не собственности, работнику принципиально было безразлично, кто над ним стоит, власти коммуны или магистрата, епископ или маркиз, правит ли династия Абассидов, Сасанидов, лютуют османы или орды Чингиз-хана, и как поделили между собой земли князья и курфюрсты, а также чья династия сегодня господствует на обрабатываемых ими землях: Гогенштауфенов, Гогенцоллернов или Габсбургов, либо какая распря возникла между тремя линиями династии Валуа и Бурбонами. Куда важней был тип вассалитета (одна или множество нисходящих ступеней феодальной лестницы), споры об инвеституре, затеянные между имп. Св. Рим. Имп. Германской нации Фридрихом II, Генрихом IV и папами Иннокентием III и Григорием VII, а также борьба за Испанское наследство или порядок избрания короля Речи Посполитой и пр.

Если отбросить все эти путанные и зачастую мрачные страницы истории Средневековья (в другие периоды времени неурядиц также было предостаточно), феодальный строй был достаточно справедливым (кстати сказать, в России он оставался незыблемым тысячелетний период, невзирая на княжескую, царскую или имперскую организацию власти), но что же тогда породило отказ от него и зарождение новых, капиталистических, отношений?

Изящно подступает к разрешению этой проблемы Жак Ле Гофф, ссылаясь на Броделя, который «видел в капитализме нечто иное, чем рыночную экономику. По его мнению, капитализм родился из появления и усиления группы негоциантов, ставших необходимым, в частности, для того, чтобы обеспечивать снабжение больших городов вопреки предписаниям политических властей. Якобы это не столько система организации экономики, сколько состояние духа, набор приемов для того, чтобы обходить нормы и правила»[25]. Это ничего не объясняет, так как нечистые на руку дельцы были всегда. Не ставит нас ближе к открытию и заявление самого Ле Гоффа, что капитализм появляется там, тогда и постольку, где, когда и поскольку появилось достаточное и регулярное поступление монеты или бумажных денег, наличие единого рынка, а также биржевой торговли[26], – это больше последствия, чем причины формационных перемен.

Вот уж кто ближе к истине, так это Иммануил Валлерстайн, исходным пунктом капитализма стал «принудительный труд на рынок – это система контроля над сельскохозяйственным трудом, при которой крестьяне на правовом основании, навязанном государством, должны, по меньшей мере, часть своего рабочего времени трудиться в пользу крупного хозяйства, производящего ту или иную продукцию для продажи на мировом рынке»[27]. Итак, вновь непомерная тяга к обогащению и жадность сыграли свою роль в формировании нового способа хозяйствования, только теперь задача эксплуататора состояла в том, чтобы получить выгоду даже из того обстоятельства, что работник содержит сам себя (рыночная система торговли, сдачи жилья в наем, платная медицина и образование и пр.). Вот, точней не скажешь: «Все хотят «разбогатеть»; понимание того, что нехорошо быть непроизводительным паразитом на теле общества, отсутствует, как и понимание того, что финансист или коммерсант иногда чересчур щедро вознаграждаются за услуги, которые они предоставляют человечеству. Такова была моральная атмосфера того времени, и все эти лорды и джентльмены, захватившие то, что принадлежало другим людям, завладевшие шахтами под их землей и разорившие мелких фермеров и крестьян, доведя их до положения батраков, не имени и тени сомнения в том, что они живут честно и достойно»[28].

Не стали власть предержащие гнушаться также дармовой рабочей силой; нет, речь идет не только о колониальном рабовладении, но еще в середине XVII века курфюрст Пруссии-Бранденбурга Фридрих Вильгельм I пополнил трудовую армию бродягами, нищими и праздношатающейся молодежью[29], ранее, в период Северной войны, подобные деклассированные элементы были принудительно рекрутированы в армию, отданы в крепость или просто сосланы на галеры; тунеядцы ушли с улиц на мануфактуры и фабрики, был исключен паразитарный образ жизни третьего сословия, – идеальные сопутствующие факторы для рыночной торговли и капиталистического накопления.

Чем же стала капиталистическая формация по отношению к феодальной? Превращенной, вывернутой на изнанку, формой рабовладения, изменился лишь способ отъема созданных чужим трудом материальных благ, когда обман перемещен на более раннюю фазу: у раба отнималось все, что он создал за минимальное содержание, а наемному работнику вручалась фиктивная цена заниженной стоимости его рабочей силы. Это был откат назад, общественные отношения не прогрессировали, а деградировали, так как, захлебываясь пеной сладких лукавых речей, воспевали речи о свободе работника и возможности выбора характера занятости по его интересам, при том обдирая его до нитки, а при возможности, выбрасывая на произвол судьбы без зазрения совести: «Так как рабство есть экономическая категория, то оно всегда входило в число общественных институтов различных народов. Современные народы сумели лишь замаскировать рабство в своих собственных странах, а в Новом Свете ввели его без всякой маскировки». Bravo, Herr Marx! Вот Вы и признали, что никакой прогрессивной капиталистической формации вовсе не существует, а капитал есть изощренная форма отъема продукта от раба к господину, а вовсе не свободная купля-продажа рабочей силы, хотя и за цену куда меньшую, не соответствующую стоимости воплощенного в товарах труда. Впрочем, в этом утверждении нет никакого противоречия с марксистским учением, правда, противоречие отсутствует лишь с одной стороны, ведь диалектический стиль изложения предполагает рассмотрение некоей противоположности, которая, по Марксу, заключается во все большем обобществлении производства, с последующим устранением работодателя-собственника и дальнейшем коллективном ведении хозяйства. Только нужно договаривать это высказывание до его логического завершения: а также постановкой над этой коллективной производительной силой контролеров-надзирателей, которые сменят эксплуататоров капиталистов, иначе обобществленное производство просто рассыплется, – «это будет конец «капиталистической» системы, но не конец системы капитализма. На смену частнособственническому капитализму придет капитализм государственный»[30].

На чем было основано такое утверждение о коллективной форме освобожденного труда, а также о том, что все больше и больше работников вовлекается в процесс общественного производства, но все меньше и меньше становится капиталистов, монополизирующих экономические сегменты, превращаясь в финансово-промышленные группы, транснациональные корпорации, формальные и неформальные экономические клубы и пр.? По сути, лишь на том, что росло число населения Земли, а соответственно количество производимых и потребляемых им продуктов.

Но какая разница в показателях, если соотнести 100/1 или 100 млн. / 1 млн. – это всего лишь пропорции, результат остается один и тот же, причем появлялись новые отрасли и сферы занятости, прогрессировал научно-технический компонент, а человечество в плане построения новых взаимоотношений топталось на месте. Даже если допустить, что лишь один капиталист захватил бы все отрасли экономики, никаким бы образом не изменилась формация, так как не имеет значения в один адресат или в разные все работники или поочередно отправляли бы, допустим, половину прибавочной стоимости[31].

Со стороны Маркса, это была ни алгебра, ни экономика, а идеология, иначе трудно было бы объяснить колониальные разграбления, которые не закончились до сих пор, ибо тем самым снижаются капитальные издержки, ни урезание заработной платы, ведь без этого норма прибыли якобы снижалась. Капиталисту незачем идти на такие или иные преступления, так как даже при обычном стечении обстоятельств он всегда получает свою выгоду.

Почему же все-таки на них пришлось пойти, во-первых, более нет прежнего пролетариата XVIII-XIX века, а тот, что был, либо ушел со сцены в силу невыносимых услови