СУРРОГАТНОЕ МАТЕРИНСТВО: МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВЫЕ АСПЕКТЫ

За последнее десятилетие суррогатное материнство перестало быть редкой медицинской практикой, а превратилось в по-настоящему глобальный рынок, коренным образом изменивший традиционные представления о родительстве и репродуктивных правах женщин. В 2023 г. рынок суррогатного материнства оценивался приблизительно в 15 млрд долл. и, по оценкам экспертов, к 2033 г. достигнет рекордных 99,75 млрд долл. Примечательно, что вознаграждение суррогатных матерей не превышает 10–27,5 % от общей стоимости услуг[1], что свидетельствует о существенной прибыльности данного сектора для посредников. В связи с этим встал острый вопрос квалификации суррогатного материнства: является ли оно реализацией репродуктивных прав человека или одной из форм насилия над ним? Более того, неоспоримый ранее, выработанный римской правовой традицией принцип Mater semper certa est, согласно которому «всегда известна мать ребенка, т. е. матерью считается женщина, которая его родила»[2], за счет развития вспомогательных репродуктивных технологий, таких как суррогатное материнство, ставится под сомнение. Это создает правовую неопределенность в вопросах установления материнства, требующую пересмотра традиционных норм семейного права и разработки новых критериев.

Суррогатное материнство определяется как практика, при которой женщина («суррогатная мать») беременеет и вынашивает ребенка для другого человека или пары («родитель(и)-заказчик(и)» или «предполагаемый(ые) родитель(и)»)[3]. Классифицировать виды суррогатного материнства можно по нескольким параметрам. По признаку возмездности услуг выделяют коммерческое и альтруистическое суррогатное материнство[4]; в зависимости от метода оплодотворения – традиционное и гестационное. При традиционном оплодотворении ребенок остается генетически связан с суррогатной матерью ввиду использования ее собственной яйцеклетки. В данном случае оплодотворение осуществляется с использованием биоматериала предполагаемого отца, тогда как ооциты предполагаемой матери не применяются. В отличие от традиционного, гестационное суррогатное материнство предполагает использование «внешнего» ооцита предполагаемой матери. Эмбрион, полученный в результате оплодотворения in vitro, имплантируется суррогатной матери, что исключает генетическую связь последней с вынашиваемым ребенком[5].

Помимо вышеуказанных критериев существенное значение для правовой квалификации имеет пространственная сфера реализации репродуктивных правоотношений, в связи с чем представляется необходимым дифференцировать внутригосударственное и трансграничное суррогатное материнство. Трансграничный характер суррогатного материнства, при котором стороны договора либо сам процесс реализации программы репродуктивных технологий находятся под юрисдикцией различных государств, сопряжен с высоким риском возникновения коллизий. Это обусловлено существенными расхождениями в национальных подходах к правовому регулированию института суррогатного материнства: различным объемом правоспособности участников, несовпадением критериев установления происхождения детей, а также противоречиями в признании юридической силы договоров, заключенных за пределами конкретной юрисдикции. Подобная разнородность законодательных решений порождает проблемы легитимации родительских прав, создает угрозу стабильности семейных правоотношений и может приводить к возникновению «правового вакуума» в отношении статуса ребенка, рожденного в результате применения вспомогательных репродуктивных технологий за рубежом[6].

Классифицирование видов суррогатного материнства имеет большое значение, поскольку выбор той или иной модели по-разному влияет на риски насилия и эксплуатации суррогатной матери, а также на правовые последствия. В связи с отсутствием универсального международно-правового договора, регулирующего данные отношения, представляется целесообразным провести сравнительно-правовой анализ национального законодательства отдельных государств с целью выявления моделей правового регулирования в данной сфере.

Условно модели правового регулирования суррогатного материнства можно разделить на разрешительную, ограничительную и аболиционистскую (запретительную).

При разрешительной модели (Российская Федерация, Украина, Грузия, Израиль) допустимы обе формы суррогатного материнства: как альтруистическое, так и коммерческое. Основной проблемой в данном случае становится регистрация рождения. Необходимо отметить, что даже при разрешении коммерческой модели государства могут устанавливать ограничения по кругу лиц, которые могут воспользоваться услугами суррогатной матери. Так, в Российской Федерации данной услугой не могут воспользоваться иностранцы и одинокие мужчины.

При ограничительной модели (Канада, Австралия, Южная Африка, Греция, Новая Зеландия), как правило, запрещено коммерческое суррогатное материнство с сохранением возможности прибегнуть к альтруистическому[7]. Данная модель является самой распространенной в мире[8].

При аболиционистской модели (Германия, Франция, Швеция, Австрия, Италия) запрещены обе формы суррогатного материнства. Однако нельзя не отметить, что в большинстве государств по-прежнему не разработано законодательство по данному вопросу.

Таким образом, в мире наблюдается дифференцированный подход к регулированию суррогатного материнства, обусловленный различными конституционными ценностями, представлениями о допустимых пределах коммерциализации репродуктивной сферы, а также оценкой рисков эксплуатации женщин и нарушения прав ребенка.

Даже в рамках Европейского союза, наднационального образования sui generis со значительными тенденциями к унификации законодательства, подходы государств к регулированию суррогатного материнства отличаются. В то время как законодательство Нидерландов предоставляет возможность альтруистического суррогатного материнства, другие государства, включая Германию, Австрию, Францию и Италию, запретили все формы суррогатного материнства[9]. Тем не менее Европейский Парламент решительно «осуждает практику суррогатного материнства, которая предполагает репродуктивную эксплуатацию и использование женского тела в финансовых или иных целях, в частности, в отношении особо уязвимых женщин в третьих странах»[10].

Что касается региональных тенденций в данном вопросе, то следует отметить, что вопросы суррогатного материнства еще не обсуждались ни Межамериканским судом по правам человека[11], ни Африканским судом по правам человека и народов, а также не рассматривались в соответствующих региональных комиссиях. Единственной региональной системой защиты прав человека, имеющей практику по суррогатному материнству, является европейская. Несмотря на это, ни один международный договор, включая Европейскую конвенцию о защите прав человека и основных свобод 1950 г. (далее – ЕКПЧ), не закрепляет право прибегнуть к суррогатному материнству, но сформированные таким образом отношения подпадают под защиту права на частную и семейную жизнь по ст. 8 ЕКПЧ[12].

Рассматривать вопрос суррогатного материнства с точки зрения международного права следует в трех измерениях: прав суррогатной матери по Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин 1979 г., прав ребенка по Конвенции о правах ребенка 1989 г., а также прав предполагаемых родителей по Международному пакту о гражданских и политических правах и Международному пакту об экономических, социальных и культурных правах 1966 г.

Права суррогатной матери. Конвенция о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (далее – КЛДЖ) предусматривает, что «роль женщины в продолжении рода не должна быть причиной дискриминации». Статья 5(b) гласит, что государства-участники принимают все соответствующие меры с целью обеспечить, чтобы семейное воспитание включало в себя правильное понимание материнства как социальной функции. При систематическом толковании данных положений в контексте суррогатного материнства обнаруживается принципиальный конфликт между целевой направленностью КЛДЖ и сведением функций женщины до «роженицы», а не «матери». Выделение периода вынашивания плода и родов как обособленной, временной функции означает отказ от восприятия материнства в его целостности, гарантированной международным правом. Такая фрагментация личности умаляет ее достоинство и не может быть признана допустимой[13]. В качестве контраргумента практика усыновления детей приемными матерями также означает отказ от восприятия материнства в его целостности. Тем не менее в данном случае материнство по-прежнему понимается как социальная функция в соответствии со ст. 5(b) КЛДЖ, чего невозможно сказать о ситуации с суррогатными матерями, выполняющими исключительно репродуктивную функцию.

Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин с осторожностью подходит к регулированию суррогатного материнства, не занимая однозначной позиции по данному вопросу. В одних случаях Комитет не осуждает практику суррогатного материнства, а в других – прямо отмечает опасность данной практики. Так, в Заключительных замечаниях по шестому периодическому докладу Намибии Комитет лишь выразил обеспокоенность в связи с отсутствием законодательной базы, регулирующей вопросы гражданства детей, рожденных в результате суррогатного материнства, за пределами государства-участника[14]. В другом случае, касающемся восьмого периодического доклада Люксембурга, Комитет рекомендовал государству принять законодательную базу для регулирования суррогатного материнства с целью защиты женщин, выступающих в качестве суррогатных матерей, от эксплуатации, принуждения, дискриминации и торговли людьми[15], что указывает на потенциальные риски данной практики. Следовательно, на данный момент Комитетом не выработано однозначной позиции по вопросу о суррогатном материнстве.

Помимо КЛДЖ, в данном контексте следует рассмотреть принятую на Пекинской конференции 1995 г. Пекинскую платформу действий, устанавливающую, что «важной основой для пользования другими правами является способность женщин контролировать свою собственную фертильность»[16]. То есть принятие решений относительно прерывания беременности и иных медицинских манипуляций должно оставаться исключительной прерогативой суррогатной матери, поскольку основные права человека обладают приоритетом над договорными обязательствами и не подлежат ограничению. Как отмечает А. А. Данельян, «таким образом, можно говорить о коллизии репродуктивных прав суррогатной матери с условиями договора, заключенного между будущими родителями, суррогатной матерью и иными сторонами»[17].

Права ребенка. Любой вопрос, касающийся прав ребенка, следует рассматривать через принцип обеспечения его «наилучших интересов»[18]. При этом любая мера не может считаться соответствующей принципу наилучших интересов, если она нарушает другие права, гарантированные Конвенцией о правах ребенка (далее – КПР)[19]. В отличие от усыновления, имеющего своей целью защиту наилучших интересов уже родившегося ребенка, договорная природа суррогатного материнства предполагает отделение женщины от вынашиваемого плода. Это дистанцирование несет в себе риск редукции ребенка до статуса пассивного объекта родительского соглашения или, более того, до разновидности товара[20].

Отсутствие унифицированного регулирования трансграничного суррогатного материнства создает для рожденных таким образом детей риски, связанные с неопределенностью их правового положения. К числу наиболее острых проблем относятся затруднения при получении гражданства и невозможность бесспорного установления юридической связи между ребенком и лицами, выступающими в качестве родителей. Подобные сложности, порождающие риск изъятия ребенка из заботящейся о нем семьи, создают угрозу праву на здоровое развитие, гарантированному ст. 6 КПР.

Более того, в соответствии со ст. 7(1) КПР ребенок, насколько это возможно, имеет право знать своих родителей и право на их заботу. В данном контексте возникает вопрос о юридической идентификации матери ребенка, рожденного в результате суррогатного материнства. При традиционной форме суррогатного материнства биологической матерью выступает суррогатная мать, поскольку используется ее собственная яйцеклетка. В случае гестационного суррогатного материнства данный критерий утрачивает однозначность, что порождает правовую неопределенность: какой из факторов является определяющим для установления материнства – факт рождения ребенка (роды) или факт использования генетического материала предполагаемой матери? В Докладе по вопросу о торговле детьми и сексуальной эксплуатации детей 2019 г. Специальный докладчик указала: «Наличие генетической связи имеет решающее значение при определении родительских прав, особенно после заключения международной договоренности о суррогатном материнстве… Возможность суррогатной матери оспорить договоренность о передаче родительских прав имеет особенно важное значение в тех случаях, когда существенное изменение обстоятельств может привести к ущемлению прав ребенка»[21].

Что касается практики Комитета по правам ребенка в данном вопросе, то впервые о суррогатном материнстве Комитет высказался в 2009 г.[22] в Заключительных замечаниях по представленному Нидерландами докладу, выразив обеспокоенность в связи со случаями «незаконного усыновления, которые являются прямым следствием так называемых „ненадежных“ („weak“) усыновлений, в частности, продажи детей через интернет и суррогатного материнства»[23]. Также Комитет в своих Заключительных замечаниях[24] неоднократно призывал государства контролировать соглашения о суррогатном материнстве, криминализовать продажу детей[25] и осуществлять превенцию в данной области. Таким образом, из анализа практики Комитета не усматривается однозначного осуждения суррогатного материнства per se, его позиция выражалась лишь в форме обеспокоенности, связанной с рисками торговли детьми.

Права предполагаемых родителей. По мнению ряда авторов, услуги суррогатного материнства «не являются коммерциализацией деторождения, а представляют собой своеобразный акт сотрудничества, нацеленный на предоставление каждому человеку возможности реализовать себя в качестве родителя»[26]. Более того, некоторые исследователи утверждают, что ст. 17 Международного пакта о гражданских и политических правах[27] (далее – МПГПП), предусматривающая право на невмешательство в семейную жизнь, сформулирована таким образом, что предоставляет предполагаемым родителям право на заключение соглашений с суррогатной матерью[28].

В данном контексте ситуация осложнена тем, что в существующее хрупкое равновесие между правами женщины и ребенка в качестве дополнительного фактора вступает абстрактное право человека на реализацию себя в качестве родителя. Однако МПГПП устанавливает лишь то, что «семья является естественной и основной ячейкой общества», признавая за мужчинами и женщинами, достигшими брачного возраста, «право на вступление в брак и право основывать семью» (ст. 23). Под правом основывать семью подразумевается «в принципе возможность произведения потомства и совместного проживания»[29]. Таким образом, речь идет не о несуществующем в международном праве «праве на ребенка»[30], а лишь о свободе создавать семейные связи при отсутствии произвольных препятствий со стороны государства[31]. В качестве таковых препятствий может выступать, например, ограничение доступа к вспомогательным репродуктивным технологиям, таким как оплодотворение in vitro (ЭКО)[32], на что указывал Комитет по правам человека в Заключительных замечаниях по шестому периодическому докладу Коста-Рики. Относительно ограничения доступа к услугам суррогатного материнства Комитет по правам человека никогда не давал правовой оценки, в том числе не выражал обеспокоенность в связи с его полным запретом в ряде государств. Следовательно, МПГПП не может рассматриваться как основание для легитимации практики суррогатного материнства, которые ставят под угрозу права женщин и ребенка, апеллируя к «праву основывать семью».

Аналогичную позицию можно высказать относительно закрепленной в Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах[33] (далее – МПЭСКП) обязанности государств предоставлять по возможности самую широкую охрану и помощь семье, в особенности при ее образовании (ст. 10). Из-за отсутствия Замечания общего порядка относительно рассматриваемой статьи МПЭСКП, а также соответствующей практики в контексте суррогатного материнства ответить на вопрос, вытекает ли из этого положения обязанность государств «помогать» в образовании семьи путем законодательного дозволения пользования услугами суррогатного материнства, не представляется возможным.

Ввиду отсутствия единообразного подхода договорных органов ООН к вопросу суррогатного материнства рассмотрим мнение специальных докладчиков, которые заняли более однозначную позицию в данном контексте.

Специальный докладчик по вопросу о торговле детьми и сексуальной эксплуатации детей, включая детскую проституцию, детскую порнографию и изготовление прочих материалов о сексуальных надругательствах над детьми, Мод де Бур-Букиккио, занимавшая данный пост с 2014 по 2020 г., отмечает наличие нормативно-правового вакуума, связанного с трансграничным коммерческим суррогатным материнством, вследствие которого дети, рожденные подобным образом, сталкиваются с нарушением их прав, поскольку данная практика часто приравнивается к торговле детьми[34]. Примечательно, что эта позиция применима ко всем формам суррогатного материнства, включая альтруистическое[35]. В своем исследовании Спецдокладчик предлагает вариант консенсуса, выраженного в простой формуле: все государства обязаны запрещать торговлю детьми и создавать гарантии для ее предупреждения[36]. Акцентирование внимания на недопустимости торговли детьми обусловлено стремлением предотвратить ситуацию, при которой в процессе нормативного регулирования суррогатного материнства государствами и международным сообществом будут легитимированы практики, сопряженные с куплей-продажей детей и иными формами нарушения прав человека.

Далее Спецдокладчик ссылается на ст. 35 Конвенции о правах ребенка, которая гласит, что «государства-участники принимают на национальном, двустороннем и многостороннем уровнях все необходимые меры для предотвращения похищения детей, торговли детьми или их контрабанды в любых целях и в любой форме», отмечая, что фраза «в любых целях и в любой форме» является существенной, и суррогатное материнство не признается исключением из запретов, предусмотренных этой статьей[37].

Спецдокладчик рекомендовала правительствам разрабатывать международные нормы в рамках, например, проекта Гаагской конференции по международному частному праву, посвященного родительским правам / суррогатному материнству[38]. Однако принятие такого договора представляется опасным, поскольку государствам будет предложено признавать практику, применяемую за рубежом, даже если она запрещена внутри государства, что подрывает способность государства соблюдать стандарты в области прав человека[39].

Несмотря на подробное описание всех рисков, связанных с торговлей детьми в контексте суррогатного материнства, Спецдокладчик выступила за регламентирование данного вопроса на международно-правовом уровне с целью снижения рисков и обеспечения наилучших интересов ребенка.

В отличие от Мод де Бур-Букиккио, Спецдокладчик по вопросу о насилии в отношении женщин и девочек, его причинах и последствиях Рим Альсалем заняла более радикальную позицию в данном вопросе. В 2025 г. она представила доклад «Различные проявления насилия в отношении женщин и девочек в контексте суррогатного материнства», в котором отмечается, что само по себе согласие не делает суррогатное материнство этичным[40]. Спецдокладчик выстраивает однозначно критическую позицию в отношении суррогатного материнства, рассматривая его, прежде всего, как форму насилия, эксплуатации и, в ряде случаев, торговли женщинами (по смыслу ст. 6 КЛДЖ) и детьми (по смыслу ст. 35 КПР).

Ссылаясь на мнение Верховного суда Испании, Спецдокладчик отмечает, что договоры о суррогатном материнстве «попирают достоинство и право свободного развития» как суррогатной матери, так и ее ребенка, поскольку квалифицируют их как «просто объекты»[41].

В выводах Спецдокладчик рекомендовала «работать над принятием международного юридически обязывающего документа, запрещающего все формы суррогатного материнства»[42], поддержав тем самым аболиционистскую модель регулирования. Более того, Рим Альсалем фактически приравнивает суррогатное материнство к «репродуктивной проституции»[43], призывая государства установить правовые и политические основы суррогатного материнства, аналогичные североевропейскому подходу к проституции, а именно имплементация механизмов преследования заказчиков, клиник и агентств, направленных на ликвидацию спроса, при обеспечении декриминализации действий суррогатных матерей.

Таким образом, на данный момент перед международным сообществом на чашах весов оказалось два пути решения проблем, связанных с трансграничным суррогатным материнством и в целом рисками этого явления: это пути, предложенные специальными докладчиками. С одной стороны, для минимизации потенциальных рисков можно принять модель, предложенную Мод де Бур-Букиккио, продолжая работать над проектом международного договора в рамках Гаагской конференции по международному частному праву, посвященного родительским правам / суррогатному материнству. С другой стороны, возникает вопрос, не становится ли это нормализацией эксплуатации и репродуктивного насилия. Возможно, аболиционистская модель, предложенная Рим Альсалем, в данном контексте представляется наиболее рациональной.

Подводя итоги, отметим, что ввиду наличия высоких рисков эксплуатации, насилия и торговли детьми и женщинами договорным органам ООН следует обогащать практику относительно суррогатного материнства, в том числе выработав Замечания общего порядка и Общую рекомендацию, а также обращая внимание на проблемы, возникающие в этой области, в своих Заключительных замечаниях по страновым докладам. Наиболее рациональным представляется принятие совместной Общей рекомендации по аналогии с принятой в 2019 г. Комитетом по правам ребенка и Комитетом по ликвидации дискриминации в отношении женщин совместной Общей рекомендации № 31 по вредной практике, поскольку такой шаг позволил бы посмотреть на суррогатное материнство как на комплексное явление, затрагивающее как права ребенка и суррогатной матери, так и права предполагаемых родителей.

Во избежание закрепления статус-кво репродуктивной эксплуатации целесообразно прямо признать, что суррогатное материнство несовместимо с обязательствами государств по предотвращению торговли людьми и насилия в отношении женщин, а потому не может рассматриваться как допустимый способ реализации репродуктивных прав.

________________________________________

[1] Доклад Специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин и девочек, его причинах и последствиях. Различные проявления насилия в отношении женщин и девочек в контексте суррогатного материнства. 14 июля 2025 г. UN Doc. A/80/158. Para. 6.

[2] Попович М., Попович З. Суррогатное материнство – этические и международно-правовые аспекты // Материалы круглого стола XX Международного конгресса «Блищенковские чтения». М.: Рос. ун-т дружбы народов (РУДН), 2024. Т. 1. С. 284–285.

[3] Доклад Специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин и девочек, его причинах и последствиях. Различные проявления насилия в отношении женщин и девочек в контексте суррогатного материнства. 14 июля 2025 г. UN Doc. A/80/158. Para. 3.

[4] Saxena P., Mishra A. Surrogacy: Ethical and legal issues // Indian J community med: official publication of Indian Association of Preventive & social. Medicine. 2012. 37(4). P. 211. DOI: 10.4103/0970-0218.103466.

[5] Torres J., García E., Gómez F., et al. A review of surrogate motherhood regulation in South American countries: pointing to a need for an international legal framework // BMC Pregnancy and Childbirth. 2019. Vol. 19. No. 46. P. 2. DOI: 10.1186/s12884-019-2182-1.

[6] Margaria A. Parenthood and Cross-Border Surrogacy: What Is ‘New’? The ECtHR’s First Advisory Opinion // Med Law Rev. 2020. Vol. 28. Is. 2. P. 418. DOI: 10.1093/medlaw/fwz042.

[7] Тошматова В. И. Правовые аспекты суррогатного материнства: международные практики и перспективы регулирования // Eurasian Journal of Law, Finance and Applied Sciences. 2025. Vol. 5. No. 4. С. 10. DOI: 10.5281/zenodo.15171873.

[8] Доклад Специального докладчика по вопросу о торговле детьми и сексуальной эксплуатации детей, включая детскую проституцию, детскую порнографию и изготовление прочих материалов о сексуальных надругательствах над детьми. 15 января 2018 г. UN Doc. A/HRC/37/60. Para. 20.

[9] Cheney K. E. International Commercial Surrogacy: Beyond Feminist Conundrums and the Child as Product // Feminism and the Politics of Childhood: Friends or Foes? / ed. by R. Rosen, K. Twamley. L.: UCL Press, 2018. P. 158. URL: http://www.jstor.org/stable/j.ctt21c4t9k.17 (дата обращения: 26.02.2026).

[10] European Parliament resolution of 13 November 2025 on the Gender Equality Strategy. Para. 14. URL: https://www.europarl.europa.eu/doceo/document/A-10-2025-0210_EN.html (дата обращения: 26.02.2026).

[11] Hevia M. Surrogacy, privacy, and the American Convention on Human Rights // Journal of Law and the Biosciences. 2018. Vol. 5. Is. 2. P. 378. DOI: 10.1093/jlb/lsy013.

[12] Jakub V. Towards an international consensus on cross-border surrogacy: the role of the European Court of Human Rights? // Medical Law Review. 2025. Vol. 33. Is. 3. P. 1–18. DOI: 10.1093/medlaw/fwaf029.

[13] Böllmann F. Leihmutterschaft aus der Perspektive des internationalen Rechts // Institut für medizinische Anthropologie und Bioethik, Wien Imago Hominis. 2023. Band 30. Heft 3. S. 193–194.

[14] Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин. Заключительные замечания по шестому периодическому докладу Намибии. 12 июля 2022 г. UN Doc. СEDAW/C/NAM/CO/6. Para. 35.

[15] Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин. Заключительные замечания по восьмому периодическому докладу Люксембурга. 28 февраля 2025 г. UN Doc. CEDAW/C/LUX/CO/8. Para. 53(d).

[16] Пекинская декларация и Платформа действий. Принята на четвертой Всемирной конференции по положению женщин, Пекин, 4–15 сентября 1995 г. Платформа действий. Para. 97.

[17] Данельян А. А. Международно-правовые аспекты суррогатного материнства // Электронное сетевое издание «Международный правовой курьер». URL: http://inter-legal.ru/mezhdunarodno-pravovye-aspekty-surrogatnogo-materi... (дата обращения: 26.02.2026).

[18] Конвенция о правах ребенка. Принята резолюцией 44/25 Генеральной Ассамблеи от 20 ноября 1989 г. Ст. 3.

[19] Wade K. The regulation of surrogacy: A children’s rights perspective // Child and Family Law Quarterly. 2017. 29(2). P. 114–115.

[20] Доклад Специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин и девочек, его причинах и последствиях. Различные проявления насилия в отношении женщин и девочек в контексте суррогатного материнства. 14 июля 2025 г. UN Doc. A/80/158. Para. 50.

[21] Киселева Е. В. Суррогатное материнство и торговля детьми: позиция Специального докладчика ООН // Электронное сетевое издание «Международный правовой курьер». URL: https://inter-legal.ru/surrogatnoe-materinstvo-i-torgovlya-detmi-pozitsi... (дата обращения: 26.02.2026).

[22] Hausammann C., Hitz Quenon N. Leihmutterschaft aus menschenrechtlicher Sicht // Schweizerisches Kompetenzzentrum für Menschenrechte. 2015. URL: https://skmr.ch/skmr.ch/publikationen-dokumentationen/artikel/leihmutter... (дата обращения: 26.02.2026).

[23] Committee on the Rights of the Child. Concluding observations: Netherlands. UN Doc. CRC/C/NLD/CO/3. Para. 45.

[24] Committee on the Rights of the Child. Concluding Observations: Mexico. UN Doc. CRC/C/MEX/CO/4-5. Paras. 69(b), 70(b); Committee on the Rights of the Child. Concluding Observations: United States. UN Doc. CRC/C/OPSC/USA/CO/2. Paras. 30(b), 58(d).

[25] Committee on the Rights of the Child. Concluding observations: India. UN Doc. CRC/C/IND/CO/3-4. Para. 58.

[26] Торкунова Е. А., Щербакова А. И. Регулирование суррогатного материнства: тенденции в международном и российском праве // Московский журнал международного права. 2022. № 2. С. 20.

[27] Международный пакт о гражданских и политических правах. Принят резолюцией 2200 А (XXI) Генеральной Ассамблеи от 16 декабря 1966 г.

[28] Tobin J. To prohibit or permit: what is the (human) rights response to the practice of international commercial surrogacy? // International and Comparative Law Quarterly. 2014. Vol. 63. Is. 2. P. 324. DOI: 10.1017/s0020589314000049.

[29] Комитет по правам человека. Замечание общего порядка № 19 – Статья 23 (семья). Тридцать девятая сессия (1990 год). Para. 5. URL: https://tbinternet.ohchr.org/_layouts/15/treatybodyexternal/Download.asp... (дата обращения: 26.02.2026).

[30] Доклад Специального докладчика по вопросу о торговле детьми и сексуальной эксплуатации детей, включая детскую проституцию, детскую порнографию и изготовление прочих материалов о сексуальных надругательствах над детьми. 15 января 2018 г. UN Doc. A/HRC/37/60. Para. 64.

[31] Taylor P. M. Article 23: Protection for the Family // A Commentary on the International Covenant on Civil and Political Rights: The UN Human Rights Committee’s Monitoring of ICCPR Rights. Cambridge: Cambridge University Press, 2020. P. 649–650. DOI: 10.1017/9781108689458.026.

[32] Комитет по правам человека. Заключительные замечания по шестому периодическому докладу Коста-Рики. 21 апреля 2016 г. UN Doc. CCPR/C/CRI/CO/6. Paras. 19–20.

[33] Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах. Принят резолюцией 2200 А (XXI) Генеральной Ассамблеи от 16 декабря 1966 г.

[34] Доклад Специального докладчика по вопросу о торговле детьми, детской проституции и детской порнографии. 22 декабря 2016 г. UN Doc. A/HRC/34/55. Para. 52.

[35] Доклад Специального докладчика по вопросу о торговле детьми и сексуальной эксплуатации детей, включая детскую проституцию, детскую порнографию и изготовление прочих материалов о сексуальных надругательствах над детьми. 15 января 2018 г. UN Doc. A/HRC/37/60. Para. 11.

[36] Доклад Специального докладчика по вопросу о торговле детьми и сексуальной эксплуатации детей, включая детскую проституцию, детскую порнографию и изготовление прочих материалов о сексуальных надругательствах над детьми. 15 января 2018 г. UN Doc. A/HRC/37/60. Para. 22.

[37] Доклад Специального докладчика по вопросу о торговле детьми и сексуальной эксплуатации детей, включая детскую проституцию, детскую порнографию и изготовление прочих материалов о сексуальных надругательствах над детьми. 15 января 2018 г. UN Doc. A/HRC/37/60. Para. 34.

[38] Доклад Специального докладчика по вопросу о торговле детьми и сексуальной эксплуатации детей, включая детскую проституцию, детскую порнографию и изготовление прочих материалов о сексуальных надругательствах над детьми. 15 июля 2019 г. UN Doc. A/74/162. Para. 96.

[39] ADF International. Surrogacy, Law & Human Rights. 2022. P. 29. URL: https://adfinternational.org/resources/surrogacy-law-human-rights (дата обращения: 26.02.2026).

[40] Доклад Специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин и девочек, его причинах и последствиях. Различные проявления насилия в отношении женщин и девочек в контексте суррогатного материнства. 14 июля 2025 г. UN Doc. A/80/158. Para. 61.

[41] Доклад Специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин и девочек, его причинах и последствиях. Различные проявления насилия в отношении женщин и девочек в контексте суррогатного материнства. 14 июля 2025 г. UN Doc. A/80/158. Para. 11.

[42] Доклад Специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин и девочек, его причинах и последствиях. Различные проявления насилия в отношении женщин и девочек в контексте суррогатного материнства. 14 июля 2025 г. UN Doc. A/80/158. Para. 70(b).

[43] Patrone T. Is Paid Surrogacy a Form of Reproductive Prostitution? // A Kantian Perspective. Camb Q Healthc Ethics. 2018. Vol. 27. Is. 1. P. 110. DOI: 10.1017/S0963180117000445.